Беспомощное (беззащитное) состояние потерпевших по делам о мошенничестве: клинико-психологические механизмы

В последнее время отмечается повыше­ние интереса к роли потерпевшего в ситуации преступления, в том числе его способности по своему психическому состоянию действовать адекватно ситуации и противостоять пре­ступнику в момент совершения в отношении него противоправного деяния. Однако подав­ляющее число работ, обсуждающих вопросы судебно-психиатрической (СПЭ) и комплекс­ной судебной психолого-психиатрической эк­спертизы (КСППЭ) потерпевших, посвящено исследованию их беспомощного состояния при сексуальных правонарушениях. В уголов­ном праве понятие беспомощного состояния потерпевшего при изнасиловании или на­сильственных действиях сексуального харак­тера раскрывается через формулировку «не­способность понимать характер и значение совершаемых с ним действий либо оказывать сопротивление виновному лицу вследствие своего физического или психического состо­яния». Судебно-экспертная оценка данной юридически значимой неспособности может использоваться судом для квалификации ст.

131 или 132 УК РФ.

В то же время гораздо меньше внимания уделяется судебно-экспертной оценке по­терпевших по иным категориям общественно опасных деяний. В этих случаях беспомощ­ное состояние уже не является квалифициру­ющим признаком состава преступления, но может выступать в качестве обстоятельства, отягчающего наказание. Согласно п. «з» ст.

63 УК РФ, таким обстоятельством является «со­вершение преступления в отношении . . . без­защитного или беспомощного лица».

Беспомощность (или беззащитность) может быть связана с физическим или пси­хическим состоянием жертвы (малолетний или престарелый возраст, физические недо­статки, психическое расстройство, сильная степень наркотического или алкогольного опьянения и др.). В контексте СПЭ и КСППЭ понятия беспомощности и беззащитности выступают как своеобразные юридические критерии и могут быть раскрыты через психо­логическое понятие неспособности к эффек­тивной защите от посягательства путем целе­направленного осознанно-волевого поведе­ния в конкретной ситуации. Данные юриди­ческие критерии могут быть связаны с меди­цинским критерием – наличием какого-либо психического расстройства (хронического, временного, слабоумия или иного болезнен­ного состояния).

Неспособность же оказы­вать осознанное сопротивление виновному лицу у психически здоровых лиц обусловлена, как правило, уровнем психического развития (у малолетних потерпевших), индивидуаль­но-психологическими особенностями либо эмоциональным состоянием потерпевшего, возникновение и развитие которого обуслов­лено психотравмирующим характером самой криминальной ситуации. Как видно, клинико­психологические механизмы возникновения беспомощности и беззащитности достаточно разнообразны. Обсуждению некоторых их ва­риантов, встречающихся в экспертной прак­тике, и посвящена данная работа.

Основанием для назначения обсуждае­мой в нашей статье экспертизы послужило то обстоятельство, что большинство потерпев­ших, проходящих по одному и тому же уголов­ному делу, связанному с совершением в от­ношении их мошеннических действий, в ходе следствия заявляло, что в юридически значи­мый период они находились в «необычном» состоянии, действовали не характерным для себя образом и не могли объяснить свое по­ведение. При этом они высказывали предпо­ложения, что в тот период подвергались гип­нотическому воздействию, «одурманиванию» либо на них было оказано «психологическое воздействие», «какое-то влияние». Одна из потерпевших считала, что в отношении нее были применены психоактивные вещества.

Таким образом, из двенадцати потерпевших по данному уголовному делу, на амбулатор­ную судебную комплексную психолого-пси­хиатрическую экспертизу в ГНЦ им. В. П. Сербского были направлены семь – те, кто отмечал у себя в юридически значимый пе­риод «особое» состояние и при проведении следственных действий опознал хотя бы одну из двух женщин, привлеченных по уголовному делу в качестве обвиняемых.

На разрешение экспертов были пос­тавлены следующие вопросы: 1. Может ли потерпевшая быть подвержена воздействию гипноза, если да, то применялось ли к потер­певшей гипнотическое воздействие, и если да, то оказало ли это, или может вызвать в будущем, какое-либо вредное последствие для здоровья потерпевшей? 2. Страдала ли потерпевшая каким-либо психическим рас­стройством в период совершения в отно­шении нее преступления, если да, то каким именно? 3. Страдает ли потерпевшая каким- либо психическим расстройством в насто­ящее время, и если да, то каким именно? 4. Способна ли потерпевшая правильно воспри­нимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них показания?

5. Может ли потерпевшая по своему психическому со­стоянию участвовать в судебно-следствен­ных действиях? 6. Имеется ли у потерпевшей такие индивидуальные особенности, которые могли повлиять на ее поведение в исследу­емой ситуации, в момент совершения в от­ношении нее преступления? 7. Не имеет ли потерпевшая повышенной склонности к фан­тазированию? 8. Страдает ли потерпевшая алкоголизмом, наркоманией?

9. Причинен ли вред здоровью потерпевшей от действий об­виняемых, если да, то какой степени?

Все подэкспертные являются потерпев­шими в уголовном деле по обвинению Л. и П., которые в различных районах г. Москва, путем обмана и злоупотребления доверием подэкспертных, завладев их денежными средствами и личными вещами (драгоценности, мобиль­ные телефоны и пр.), причинили им значи­тельный материальный ущерб. Действия Л. и П. квалифицировались следственными ор­ганами как мошенничество с причинением ущерба в особо крупном размере, им инкри­минировался п.4 ст.

159 УК РФ.

Из представленных материалов уголов­ного дела следует, что к подэкспертным на улице подходила ранее незнакомая им жен­щина и, задав один или несколько нейтраль­ных вопросов о том, как пройти к определен­ной улице или где находится названное ей уч­реждение, представлялась «целительницей», «ясновидящей» (называя себя различными именами, в том числе и «Лилианой»). После этого она говорила, что на семье подэксперт­ной «лежит порча». Называя конкретного чле­на семьи (как правило, одного из родителей), она заявляла, что его в скором времени ждет смерть, активно предлагала свою помощь в «снятии порчи».

Через некоторое время к ним подходила другая женщина, которая просила о помощи «ясновидящую», со слезами на гла­зах рассказывая историю «своего несчастья» (чаще всего – «неизлечимой болезни доче­ри»). В последующем «ясновидящая» объяс­няла, что порча лежит на деньгах и драгоцен­ностях, в результате чего все потерпевшие выносили из дома деньги, украшения и собс­твенноручно, без применения в отношении них какого-либо физического насилия (кроме одной из потерпевших), отдавали их мошен­ницам для совершения ритуала «снятия пор­чи». Это происходило следующим образом. Соучастница, передав «ясновидящей» свои деньги и украшения, уходила достаточно да­леко в указанное ей место для выполнения какой-либо процедуры, якобы необходимой для снятия порчи (произнести заклинание, дважды набрать в рот «святой воды» и выплю­нуть и т.п.), потом возвращалась.

После этого тот же ритуал предлагали выполнить потер­певшей. Подэкспертные, передав «ясновидя­щей» свои деньги и драгоценности, выполня­ли задание, но, возвратившись на место, ни Л., ни П. там уже не обнаруживали.

В целом, мошенницы действовали со всеми потерпевшими достаточно однотипно, по хорошо отработанному алгоритму и сце­нарию. Вместе с тем следует подчеркнуть, что потерпевшие в своих показаниях и при настоящем клинико-психологическом обсле­довании отмечали, что в ходе разговора об­виняемая, занимавшая роль «ясновидящей», задавала ряд простых вопросов, на которые потерпевшие могли ответить только утвер­дительно, смотрела им в глаза и требовала, чтобы потерпевшие также смотрели ей в гла­за, брала их за руку, вела под руку, гладила по голове, обнимала, успокаивала, иногда даже целовала, водила «кругами», читала «молит­вы», давала выпить «святой воды». Во время ходьбы Л. и П. ставили потерпевшую между собой, просили идти с ними в ногу, предлага­ли подышать на сверток с деньгами и т.д.

Психологический анализ действий, описанных выше, позволил нам придти к вы­воду, что в юридически значимый период мо­шенницами были использованы различные манипулятивные психологические техники (в основном заимствованные из нейролин­гвистического программирования: раппорт с «присоединением», «подстройкой» и «за­креплением» подсознательного доверия между инициатором и адресатом, использо­вание трюизмов и вопросов-команд и т.п.), что облегчило включение девушек в процесс коммуникации с преступницами и привело к развитию криминальной ситуации.

По всем семи случаям экспертная ко­миссия пришла к заключению, что до юриди­чески значимых событий никто из потерпев­ших каким-либо психическим расстройством не страдал. Признаков гипноза – видоизме­нения обычного сна, искусственно вызванно­го с помощью специальных приемов, у подэк­спертных в период совершения в отношении них противоправных деяний не отмечалось. Также были даны заключения, что по своему психическому состоянию в настоящее время все потерпевшие могут правильно восприни­мать обстоятельства, имеющие значение для уголовного дела, и давать показания, могут участвовать в судебно-следственных дейс­твиях.

Клинических признаков алкоголизма, наркомании, а также признаков повышенной (патологической) склонности к фантазирова­нию они не обнаруживали.

В шести случаях эксперты пришли к выводу, что потерпевшая не могла понимать характер и значение действий обвиняемых и оказывать сопротивление, при этом в од­ном случае – вследствие временного пси­хического расстройства, в остальных пяти – вследствие выраженного эмоционального напряжения. Однако влияние выраженного эмоционального стресса на формирование беспомощного состояния оказалось неодно­родным и протекало по трем близким друг к другу, но различным механизмам. В отноше­нии одной из потерпевших был сделан вы­вод о том, что она могла понимать характер и значение совершаемых с нею действий и оказывать сопротивление.

Рассмотрим клинико-психологические механизмы беспомощного (беззащитного) состояния потерпевших подробнее.

1.   Беспомощность вследствие временного психического расстройства

Наблюдение 1. У Ч., 1984 г.р., пере­давшей мошенницами деньги на сумму 150 тыс. долларов, ювелирные украшения, доку­менты, в криминальной ситуации отмечалось выраженное сужение сознания с доминиро­ванием и фиксацией на внушенных ей субъек­тивно значимых для нее негативных пережи­ваний, сопровождавшихся эмоциональным напряжением, страхом, нарушением полно­го осознавания окружающего, ориентировки во времени, нетипичным, противоречащим ее личности поведением, снижением про­извольного контроля своего поведения с расстройством критической оценки проис­ходящего, выраженными соматическими и нейровегетативными проявлениями. Указан­ные нарушения дали основание комиссии эк- спертов[LXVI] придти к заключению, что в период совершения в отношении Ч. противоправных действий у нее отмечалось временное психи­ческое расстройство в форме диссоциатив­ного (конверсионного) расстройства – психо­генной спутанности (по МКБ-10: F44.8) и что вследствие этого она не могла понимать ха­рактер и значение совершаемых с нею дейс­твий, а также оказывать сопротивление. Пос­ле происшедшего Ч. перенесла пролонгиро­ванную депрессивную реакцию, обусловлен­ную расстройством адаптации (по МКБ-10: F43.21), что было расценено как легкий вред здоровью.

2.   Беспомощность вследствие выраженного эмоционального напряжения

Анализ индивидуально-психологичес­ких особенностей личности подэкспертных и особенностей их ценностно-смысловой сфе­ры позволил выделить ряд значимых черт, характерных для всех испытуемых, которые нашли отражение в их поведении в крими­нальной ситуации.

Так, четверым подэкспертным на мо­мент совершения в отношении них правона­рушения было от 17 до 22 лет. Все они были не замужем, проживали в родительских се­мьях, которые можно охарактеризовать как «благополучные». Внутрисемейные отноше­ния характеризовались взаимопониманием, уважением, повышенным почитанием сво­их родителей, выраженной эмоциональной привязанностью к матерям и отцам вплоть до симбиотической связи с ними.

При имею­щихся чертах личностной незрелости, обус­ловленной, с одной стороны, возрастом, а с другой – выраженной родительской опекой, жизненный опыт подэкспертных, их ориен­тированность в различных жизненных ситуа­циях (тем более сложных и субъективно не­ожиданных) были в целом ограничены. Лишь одна подэкспертная в юридически значимый период находилась в «зрелом» возрасте, к тому моменту она уже 14 лет состояла в бра­ке и была матерью двух детей. Однако, не­смотря на это, она также обнаруживала чер­ты незрелости, которые были обусловлены структурой ее личности (тревожностью, мни­тельностью, нерешительностью, ранимос­тью и впечатлительностью, конформностью, неуверенностью и зависимостью от автори­тетных лиц). Обладая такими индивидуально­психологическими особенностями, она заня­ла свою «нишу» в семье в качестве верной и любящей жены, где главой семьи был лиди­рующий муж, который опекал ее, заботился о ней и детях, ограждал ее от всех жизненных перипетий и неприятностей, зарабатывал на жизнь, всегда сам принимал важные реше­ния, а она вела домашнее хозяйство, созда­вая уют в доме и выполняя все общеприня­тые «женские» обязанности. Таким образом, несмотря на свой возраст, эта подэкспертная также обнаруживала признаки незрелости с ограниченностью жизненного опыта, не­умением конструктивно разрешать сложные жизненные ситуации.

Для данной подэкс­пертной также была характерна повышенная субъективная значимость внутрисемейных отношений, повышенная привязанность к членам своей семьи, однако объектом этой привязанности были уже не родители, а в, первую очередь, муж и дети. Личностная не­зрелость практически у всех потерпевших сочеталась с чертами аффективной ригид­ности (со склонностью к застреванию на не­гативных переживаниях, трудностями пере­ключения внимания с субъективно значимых для них моментов).

У всех подэкспертных психологами была выявлена просоциальность установок с повышенной значимостью для них таких качеств как честность, добропорядочность, правдивость, нетерпимость к лицемерию, лжи в межличностном взаимодействии. Для них было характерно стремление строить свои отношения с окружающими с учетом пе­речисленных выше ценностных ориентаций и, соответственно, на фоне имеющихся у них черт личностной незрелости с отсутствием жизненного опыта (о чем было сказано выше), ожидать со стороны других людей такого же отношения и к себе.

Следует особо подчеркнуть, что все по­дэкспертные этой группы обнаруживали по­вышенную внутреннюю готовность к воспри­ятию информации, носящей мистический, оккультный характер, при этом для них была свойственна ориентированность на различ­ные суеверия, приметы, гадания и т. п.

Все подэкспертные были разделены нами на 3 типологические группы на основа­нии выделения различных психологических механизмов развития у них состояния эмоци­онального напряжения.

Первую группу составили 2 эксперт­ных случая, где основным фактором включе­ния в ситуацию взаимодействия с преступни­ками и развития повышенной эмоциональной напряженности явились описанные выше ин­дивидуально-психологические особенности личности и ценностно-смысловой сферы по­терпевших.

Наблюдение 2. Подэкспертная С., 1984 г.р., передала обвиняемым денежные средства и личные вещи на общую сумму 80 тыс. рублей. В начале беседы П. сказала по­терпевшей, что «порча» лежит на матери, и она может умереть. После этих слов она ис­пугалась, обеспокоилась и удивилась, так как мать действительно периодически жалова­лась на слабость и головные боли. Вместе с тем, вначале у нее были сомнения, которые исчезли после того, как в беседу подключи­лась еще одна женщина, которой П. сказала: «Не беспокойся, у твоей сестры рака нет», а также после того, как П. на глазах у подэкс­пертной показала, что иголка, которую на время дали потерпевшей подержать в руках, изменила свой цвет, что доказывает наличие «порчи». У подэкспертной стало усиливаться беспокойство за мать, возникло сильное вол­нение, желание «поскорее все завершить».

Вынесла из дома сумку с деньгами и драго­ценностями, отдала ее «ясновидящей» и по указанию П., дойдя до соседнего подъезда, выполнила все манипуляции. Когда, придя обратно, увидела, что женщин нет, сначала подумала, что они зашли за угол, но когда их там не обнаружила – сразу поняла, что ее об­манули.

Как показал психологический ана­лиз, такие индивидуально-психологические особенности подэкспертной, ее ценностно­смысловой сферы как особая субъективная значимость внутрисемейных отношений при повышенной эмоциональной привязанности к матери, чувствительность, ранимость, про- социальная направленность личности с повы­шенной значимостью таких качеств как чест­ность, правдивость, нетерпимость к лицеме­рию, лжи в межличностном взаимодействии, стремление строить отношения с окружающи­ми с учетом перечисленных выше ценностных ориентаций при ожидании со стороны других такого же отношения и к себе, признаки не­которой личностной незрелости с ограничен­ностью жизненного опыта, а также повышен­ная готовность к восприятию информации, носящей мистический, оккультный характер привели в условиях межличностного взаимо­действия со встретившейся, незнакомой ей ранее, женщиной к развитию состояния эмо­ционального напряжения, обусловленного, в первую очередь, страхом, беспокойством за жизнь и здоровье матери. На фоне появив­шихся переживаний предъявляемая обвиня­емой информация о «скорой смерти» матери воспринималась подэкспертной в тот пери­од без должной критической оценки; после­дующие манипуляции с иголкой со стороны обвиняемой (с изменением ее цвета) при внутренней готовности подэкспертной к при­нятию информации мистического характера привели к резкому подъему уровня ситуатив­ной тревоги, в результате чего подэкспертная стала легко внушаемой, ведомой, подчиняе­мой своим собеседницам. В тот период ее состояние характеризовалось выраженным эмоциональным напряжением, сопровож­давшимся частичным сужением сознания с доминированием и фиксацией на значимых переживаниях («скорая смерть матери»), стремлением как можно скорее разрешить эту ситуацию при охваченности идеей «сня­тия порчи», фрагментарным восприятием окружающей действительности (полная кон­центрация внимания на обвиняемой без уче­та происходящего вовне), полной подчиняе- мостью указаниям обвиняемой.

О частичном сужении сознания в юридически значимый период свидетельствует и отсроченное по времени осмысление произошедшего. Таким образом, в юридически значимый период С. находилась в состоянии выраженного эмо­ционального напряжения, которое не носило болезненного характера (его развитие было обусловлено психологическими механизма­ми), но лишало ее способности в тот период критически оценивать происходящее, по­нимать характер и значение совершаемых в отношении нее противоправных действий, т.е. понимать направленность и смысловое содержание действий обвиняемой и других соучастниц юридически значимой ситуации, прогнозировать последствия собственных поступков, в связи с чем она не могла и ока­зывать сопротивление.

Вторая группа (2 экспертных случая) характеризовалась присоединением к опи­санному выше механизму развития состояния выраженного эмоционального напряжения элементов эмпатии, сочувствия и сопережи­вания потерпевшей одной из участниц крими­нальной ситуации, а также влиянием на раз­витие криминальной ситуации таких качеств личности как повышенная ответственность за собственные поступки, предъявление к себе высоких требований, что также нашло свое отражение в поведении потерпевших в период, интересующий следствие, и оказало немаловажную роль в их включение в крими­нальную ситуацию.

Наблюдение 3. Подэкспертная Х., 1986 г. р., передала обвиняемым денежные средства и личные вещи на общую сумму 8 млн. 650 тыс. 400 рублей. Обвиняемая П. представилась ясновидящей Лилианой и ска­зала, что семье Х. «грозит опасность», над отцом «плохая аура», «висит гроб», что «отец в этот же день попадет в автомобильную ава­рию и погибнет».

В этот момент она вспом­нила, что где-то слышала имя «Лилиана», у нее появилось волнение, страх за свою се­мью. После таких слов у нее «перед глазами» возникла неприятная картина, как «все про­исходит», при этом у нее усиливался страх, испуг, снизилось настроение. Первоначально у нее были какие-то сомнения, недоверие, которые исчезли после того, как к ним по­дошла женщина, которая, представившись Наташей, обратилась к «Лилиане», просила помочь «спасти» ее больную, прикованную к кровати, дочь.

После этого стала переживать также и за дочь Наташи, в то же время появи­лась уверенность в том, что «Лилиана» может помочь снять «порчу» и спасти ее отца. Для «подтверждения наличия порчи» «Лилиана» им обеим давала нитку «из церкви» и просила завязать узлы. Исчезновение узлов на нит­ке после манипуляций П. ее сильно удивило и убедило в правдивости слов «Лилианы». Вместе с тем, постоянно были мысли о ро­дителях, особенно об отце, она волновалась, «хотела, чтобы он был спасен». При общении с «Лилианой» ей становилась как-то легче, появлялась уверенность.

По настоятельному указанию мошенницы сказала по телефону матери, что «сломала ногу», чтобы, восполь­зовавшись отсутствием матери, поехавшей к ней на указанное ею место, взять дома де­ньги, драгоценности. При этом была возбуж­денной, испытывала одновременно и тревогу, и радость. После вручения денег П. и выпол­нения необходимого «ритуала», не обнаружи­ла женщин на месте.

Только через некоторое время поняла, что ее обманули. Пыталась ис­кать их, но безуспешно.

Как показывал психологический анализ, свойственные Х. индивидуально-психологи­ческие особенности, ее ценностно-смысло­вой сферы (особая субъективная значимость внутрисемейных отношений при повышенной эмоциональной привязанности к родителям, повышенная чувствительность, ранимость, мнительность, признаки личностной незре­лости с отсутствием жизненного опыта при просоциальной направленности личности с повышенной значимостью таких качеств как честность, правдивость людей, нетерпимость к лицемерию, лжи в межличностном взаимо­действии, стремление строить отношения с окружающими с учетом перечисленных выше ценностных ориентаций при ожидании со стороны других такого же отношения и к себе, склонность к реакциям растеряннос­ти с тенденцией ориентироваться на мнение более авторитетного человека при возник­новении сложных, субъективно неожидан­ных для нее ситуаций, а также повышенная готовность к восприятию информации, но­сящей мистический, оккультный характер) в криминальной ситуации оказали влияние на ее поведение и привели в условиях межлич­ностного взаимодействия со встретившейся ей мошенницей к развитию состояния эмоци­онального напряжения, обусловленного стра­хом, беспокойством за жизнь отца. Такие ин­дивидуально-психологические особенности личности подэкспертной как эмпатия, высо­кая способность к сочувствию, пониманию и сопереживанию другим людям и повышенная ответственность за собственные поступки и действия также нашли отражение в исследу­емой ситуации и обусловили, в свою очередь, на фоне имевшихся сомнений, включение подэкспертной в ситуацию взаимодействия со встретившимися ей женщинами. В резуль­тате развившегося высокого уровня тревоги, сопровождавшегося и чувством собственной ответственности за жизнь и здоровье отца, предъявляемая информация женщиной, по­зиционирующей себя как «ясновидящая Ли­лиана», воспринималась подэкспертной без должной критической оценки, подэкспертная стала легко внушаемой, ведомой, подчиня­емой своим собеседницам.

В тот период ее состояние характеризовалось выраженным эмоциональным напряжением, сопровож­давшимся частичным сужением сознания с доминированием и фиксацией на значимых переживаниях («скорая смерть отца»), стрем­лением как можно скорее разрешить эту си­туацию, охваченностью идеей «снятия порчи» при полной ведомости, подчиняемости указа­ниям преступницы. О частичном сужении со­знания в юридически значимый период сви­детельствуют также и измененное (ускорен­ное) восприятие времени, совершение пос­тупков, не характерных для подэкспертной и противоречащих ее ценностным ориентаци­ям (обман матери для свободного выноса де­нег и драгоценностей), а также отсроченное по времени осмысление произошедшего. Та­ким образом, в юридически значимый период Х. находилась в состоянии выраженного эмо­ционального напряжения, которое не носило болезненного характера (его развитие было обусловлено психологическими механизма­ми), но лишало ее способности в тот период критически оценивать происходящее, пони­мать характер и значение совершаемых в от­ношении нее противоправных действий, т.е. понимать направленность и смысловое со­держание действий обвиняемой и ее соучас­тницы, прогнозировать последствия собс­твенных поступков, в связи с чем она не могла и оказывать сопротивление.

Третью группу представляет одна из потерпевших, которая обнаруживала призна­ки частичной идентификации с одной из учас­тниц криминальной ситуации. Исследование, проведенное Ф.С. Сафуановым и Е.В.

Ма- кушкиным (1995) на основе анализа модели индуцированных психических расстройств, позволило выделить 3 стадии идентифика­ции. На первой стадии еще не наблюдается конкретного отождествления реципиента с индуктором, однако четко выделяется пре­диспозиция к идентификации в виде эмпатии, сочувствия, стремления понять и разделить его проблемы. Вторая стадия характеризу­ется выраженной перестройкой практически всех сфер психики.

В первую очередь, это от­носится к аффективным процессам: эмпатия сменяется сопереживанием (т.е. уже пережи­ванием тех же чувств, которые испытывает другой). Таким образом, «реципиент, не осоз­навая того, погружается в эмоциональные пе­реживания индуктора», при этом «регуляция поведения на данном уровне идентификации включает элементы мотивации доминантно­го лица». Третья фаза включает в себя то­тальное бессознательное отождествление с индуктором во всех сферах психической деятельности: аффективной, когнитивной и поведенческой.

В основе идентификации потерпев­ших с лицами, которые ситуативно становят­ся субъективно значимыми, лежит, на наш взгляд, аналогичный механизм. Отличия ка­саются, в первую очередь, роли психических расстройств. Субъективно значимое лицо, в отличие от душевнобольного индуктора, осу­ществляет не бессознательное воздействие, а осознанное. Идентификация с ним также происходит с большей степенью осознания, и включает не только эмпатию, но и осознанный интерес к его системе взглядов и пережива­ний. Самое важное отличие касается глуби­ны идентификации – у психически здоровых лиц и лиц с пограничными психическими рас­стройствами идентификация не доходит до третьей стадии – полного отождествления с субъективно значимым лицом.

Но при диа­гностике второй стадии – частичной иденти­фикации, мы можем говорить о наличии ме­ханизма воздействия на формирование вик­тимности и беспомощности.

Наблюдение 4. В данном экспертном случае (А., 1972 г.р., передала обвиняемым денежные средства на сумму 140 тыс. руб­лей, 3 тыс. евро и 3 тыс. долларов) было дано заключение, что подэкспертная в юридичес­ки значимый период находилась в состоянии выраженного эмоционального напряжения. Вместе с тем механизм развития эмоцио­нального состояния этой потерпевшей был более сложным, чем описанные выше. Об­ращение мошенницы к А. С указанием на тя­желую болезнь ее матери явилось пусковым моментом криминальной ситуации – мать А. в это время находилась в больнице в связи с актуальной необходимостью оперативного вмешательства по поводу онкологического заболевания.

В то же время, при развитии криминальной ситуации на фоне сомнений в честности и откровенности мошенниц, внут­ренней готовности в любой момент прекра­тить общение, у подэкспертной в ситуации межличностного взаимодействия стреми­тельно развилось чувство эмпатии, сочувс­твия и сопереживания одной из участниц криминальной ситуации – соучастнице «яс­новидящей», которая назвалась Наташей и, со слезами на глазах обратившись к П., стала рассказывать, что никак не может родить ре­бенка, так как все время случается выкидыш. Данная проблема была знакома А., так как у нее были трудности при планировании рож­дения второго ребенка. Наташа говорила, что давно хотела с П. встретиться, поскольку от своей подруги знала, что только она может снять с нее «порчу». П. сказала, что сможет помочь снять «порчу» с ее семьи и с Наташи, но для этого они должны быть вместе, иначе ничего не получится. В результате схожести предъявляемых последней «проблем» с ее собственными, А. (которая, кстати, в это вре­мя гуляла со своим младенцем) начала иден­тифицировать себя с женщиной, назвавшейся Наташей.

Вследствие этого ее способность критически оценивать происходящие собы­тия резко снизилась, она, вспоминая свои прежние переживания, стала испытывать те же чувства, эмоции, которые искусно изобра­жала обвиняемая. В результате чего возникла полная ведомость в ситуации правонаруше­ния, ее поведение и действия явились повто­рением манипуляций, проделываемых «Ната­шей», которая явилась для нее в тот период объектом идентификации. При этом состоя­ние А. характеризовалось выраженным эмо­циональным возбуждением, проявлявшимся в эмоциональном подъеме, воодушевлении, радости за «возможное исцеление» «Ната­ши». Вместе с тем, на фоне уже имеющегося у нее состояния эмоционального возбуждения в тот период у нее отмечалось расширение диапазона страхов (появился страх «наведе­ния порчи» на ребенка), что, в свою очередь, обусловило развитие состояния выраженного эмоционального напряжения.

Анализ дина­мики аффективного фона А. показывает, что в криминальной ситуации ее эмоциональное состояние характеризовалось попеременной сменой возбуждения и напряжения с преоб­ладанием выраженного эмоционального на­пряжения.

В отношении А. комиссией экспертов был также сделан вывод, что она находилась в состоянии выраженного эмоционального напряжения, которое не носило болезненно­го характера (его развитие было обусловлено психологическими механизмами), но лишало ее способности в тот период критически оце­нивать происходящее, понимать характер и значение совершаемых в отношении нее про­тивоправных действий, т.е. понимать направ­ленность и смысловое содержание действий мошенниц в юридически значимой ситуации, прогнозировать последствия собственных поступков, в связи с чем она не могла и ока­зывать сопротивление.

3.            Отсутствие беспомощности на фоне эмоционального напряжения

Наблюдение 5. Последний экспертный случай, где по итогам КСППЭ был сделан вы­вод о способности подэкспертной О., 1984 г. р., осознавать действия обвиняемых и оказы­вать сопротивление, качественно отличается от всех, описанных выше. Отличие заключает­ся как в механизме развития эмоционального состояния, наблюдавшегося у подэкспертной в юридически значимый период, так и в глу­бине его выраженности и, соответственно, в степени влияния эмоциональной напряжен­ности на способность потерпевшей правиль­но понимать характер и значение совершае­мых в отношении нее действий и оказывать им сопротивление.

Так, при психологическом исследовании О. выявлено, что в отличии от прочих подэкспертных у нее не было исходной готовности к восприятию информации, нося­щей мистический характер. На фоне имею­щихся признаков личностной незрелости, по­вышенной чувствительности и тревожности, эмоциональной ригидности, с одной сторо­ны, и повышенной эмоциональной привязан­ности к матери, просоциальности установок, с другой, у подэкспертной в результате меж­личностного взаимодействия с обвиняемыми развилось состояние эмоционального напря­жения, которое, однако, по своей глубине и выраженности не оказывает существенного влияния на ее способность критически оце­нивать происходящие события. Пусковым механизмом ее включения в криминальную ситуации послужило развитие внутриличностного конфликта и борьбы мотивов между не­желанием подчиняться требованиям обвиня­емых и повышенной значимостью благополу­чия членов ее семьи при повышенной ответс­твенности за собственные поступки.

При том, что она вынесла из дома денежные средства в сумме 1 млн. 800 тыс. рублей, ювелирные украшения и личные вещи (всего на сумму 2 млн. рублей), О. в кульминационный момент криминальной ситуации отказалась передать обвиняемым сверток с деньгами и драгоцен­ностями. После этого мошенницы, сорвав с нее шубу и выхватив из рук сверток с деньга­ми и украшениями, запрыгнули в припарко­ванную рядом автомашину и уехали.

При обсуждении проведенных КСППЭ по одному и тому же делу следует отметить два обстоятельства. Во-первых, все же, по- видимому, самую многочисленную группу среди тех, кого хотели обмануть П. и Л., со­ставляют лица, которые не стали вступать с ними в контакт и тем самым избежали участи пострадавших. Во-вторых, безусловно, что приведенная в статье типология потерпевших по делам о мошенничестве не претендует на завершенность. Не исключено, что при бо­лее масштабном изучении аналогичных слу­чаев мы увидим, что механизмы виктимного поведения и возникновения так называемых беспомощных состояний более вариативны.

Последнее обстоятельство четко высвечива­ет проблему исследования психологических факторов, определяющих виктимность и риск оказаться жертвой подобных преступлений.

Анализ проведенных экспертиз показы­вает, что в группе потерпевших, не обнаружи­вающих психических расстройств в предкриминальной ситуации, явно выделяются ин­дивидуально-психологические особенности, играющие непосредственную роль в меха­низме виктимного поведения. Прежде всего – это повышенная готовность к восприятию мистической информации и осознанию ее как реальной. Познавательная деятельность подэкспертных в ситуации взаимодействия с мошенницами напоминает описанное еще Л. Леви-Брюлем (1930) «пралогическое (пер­вобытное, мифологическое) мышление», подчиняющееся закону «партиципации», т.е. допускающее анимизм, субъективную актив­ность неодушевленных вещей, передачу ма­гических свойств на расстоянии, через при­косновение, через фетишизируемые предме­ты и т.д.

Исследования в области возрастной психологии (Piaget J., 1983; Субботский Е.В., 1989) показывают, что в процессе онтогенеза представления о феноменально-магической причинности не сменяются полностью пред­ставлениями о «естественнонаучной» при­чинности. Они у современного человека со­существуют одновременно при значительном преобладании рационального восприятия предметных отношений.

Архаичные формы мышления в обыч­ных условиях «прорываются» лишь в фанта­зиях, воображении, играх и т.п. Однако можно выделить как внешние условия, так и личнос­тные факторы, повышающие вероятность ак­туализации магических представлений.

Среди внешних условий сами подэкс­пертные отмечали решающую роль ближай­шего семейного окружения, в котором допус­калось восприятие мистических представле­ний и суеверий как реальных, а также широ­кое обсуждение подобных идей в средствах массовой информации.

Личностные особенности, способству­ющие проявлению дологического мышления в поведении, на уровне практических дейс­твий, заключаются в основном в сочетании личностной незрелости с аффективной ри­гидностью. Проявления инфантильности мы можем наблюдать в широком диапазоне: это и «детская» позиция в социально-психологи­ческих взаимоотношениях, и недостаточная сформированность жизненного опыта, и по­вышенная впечатлительность и ранимость, и неумение находить конструктивные выходы в стрессовых ситуациях. Следует отметить, что личностная незрелость практически не коррелирует с уровнем интеллекта и харак­тером профессиональной деятельности. Так, все потерпевшие либо имели высшее обра­зование, либо учились на старших курсах вы­сших учебных заведений.

Обращает на себя внимание и избранные ими специальности: среди подэкспертных было трое девушек с юридическим образованием, одна работала (в то время, когда она стала жертвой преступ­ления) судебным экспертом-криминалистом, и еще одна училась на дипломата-между­народника. Личностная незрелость в опре­деленных ситуациях определяет «прорыв» инфантильных форм мышления, которые за­нимают ведущее, доминирующее место в со­знании, вытесняя рациональные представле­ния о причинности, уже вследствие высокого уровня аффективной ригидности, склонности к застреванию на личностно значимых пере­живаниях.

Повышенная виктимность человека определяет, в свою очередь, высокую ве­роятность формирования у него состояния беспомощности (беззащитности) в условиях оказываемого на него психического мани­пулятивного воздействия. Описанный выше личностный симптомокомплекс виктимности в подавляющем числе случаев определяет у потерпевших возникновение повышенной эмоциональной напряженности, которая мо­жет достигать уровня, лишающего жертву преступления способности оказывать осоз­нанно-волевое сопротивление.

Анализ проведенных КСППЭ позволя­ет очертить направления дальнейших иссле­дований виктимности и беспомощности по­терпевших от мошеннических действий – в частности, в ходе психодиагностического об­следования становится возможным выделять «группы риска» и осуществлять своевремен­ную профилактическую работу с ними, пре­имущественно с использованием когнитив­но-бихевиоральной психотерапии.

Сафуанов Фарит Суфиянович, руководитель лаборатории судебной психологии ГНЦ ССП им. В.П. Сербского, профессор, доктор психологических наук

 

Ткаченко Андрей Анатольевич, руководитель Отдела судебно-психиатрической экспертизы в уголовном процессе ГНЦ ССП им. В.П. Сербского, профессор, доктор медицинских наук

 

Смирнова Татьяна Алексеевна, ст.н.сотр. Группы по разработке основ судебно-психиатрической экспертизы свидетелей и потерпевших в уголовном процессе ГНЦ ССП им. В.П. Сербского, кандидат медицинских наук

 

Филатов Тарас Юрьевич, аспирант Отдела судебно-психиатрической экспертизы в уголовном процессе ГНЦ ССП им. В.П. Сербского

Литература:

1.      Леви-Брюль Л. Первобытное мышле­ние. – М., 1930.

2.      Сафуанов Ф.С., Макушкин Е.В. Со­циально-психологический анализ индуци­рованных психических расстройств в судеб­но-психиатрической практике // Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В.М.Бехтерева.

1995. № 4. С.192-202.

3.      Субботский Е.В. Развитие у ребен­ка представлений о причинности // Вопросы психологии. – 1989. – № 3. С.158-166.

4.      Piaget J. The child’s conception of the world. Totowa, New Jersey. – 1983.

 

 

 

Читайте далее:
0/5 (0 отзывов)
Загрузка ...
Обучение психологов