УЧРЕЖДЕНИЕ СУДЕБНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ ГОРОДА МОСКВЫ

ООО «УЧРЕЖДЕНИЕ СУДЕБНОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ» осуществляет деятельность в области медицины и дополнительного профессионального образования на основании:

  • Лицензия  Департамента образования города Москвы №041255 от «09» февраля 2021 года.
  • Лицензия Департамента здравоохранения города Москвы №ЛО-77-01-017900 от 17.04.2019 года.

О чём думает мёртвый мозг?

Перевод главы III книжки Брэнди Скиллачи “Мистер Скромник и Доктор Мясник: Обезьянья голова, нейроученый Римского Папы и трансплантация души” (2021). Перевод главы II “Двухголовые собаки и галлактическая гонка”.

Погода была прелестной для сентября. В тени листвы, наслаждаясь ветерком, Роберт Уайт перебежал улицу от собственной автобусной остановки к Кливлендской поликлинике. Охлаждаемый озером Эри, Кливленд не мучился от резких колебаний погоды, как Рочестер в штате Миннесота; осень даровала ясное утро и ярко-голубое небо. Уайт провел конец лета, переезжая с семьей в Шейкер-Хайтс – пригород на верхушке холмика с зеленоватыми улицами. Уголок, занятый Уайтом в этом пригороде казался практически буколическим. Как и было обещано, дом был намного больше, чем в Рочестере –  кирпичный, утопающий в зелени георгианский дом с 10 спальнями и мансардными окнами. Боковой двор, схожий на луг, скоро будет преобразован в импровизированную бейсбольную площадку, футбольное поле и каток для деток Уайта и всех соседей, которые сумеют присоединиться. Очередной ребенок уже был на подходе. Патриция издавна бросила работу неврологической медсестры, чтоб стать основным менеджером домашнего хаоса. Уайт называл их новое жилье круглосуточным отелем-рестораном; друзья и соседи время от времени называли его зоопарком. Не то чтоб малыши были на сто процентов предоставлены самим для себя. В Шейкер-Хайтс были одни из наилучших муниципальных школ в окружении, что, по признанию Уайта, сыграло свою роль в выборе Кливленда для переезда. Естественно, наличие своей исследовательской лаборатории в “Метро” тоже сыграло роль. Сиим сентябрьским днем Уайт встал до рассвета, напился кофе и оделся для собственного первого рабочего денька в однокомнатной лаборатории собственного предшественника Байрона Блура.

Блур, предшествующий заведующий отделением нейрохирургии, родился в Москве. Москва, штат Айдахо. Единственный нейрохирург в поликлинике без отделения нейрохирургии, Блур работал над неуввязками мозгового кровотока и употребления кислорода: как кровь и кислород циркулируют в мозге, и что происходит, когда что-то идет не так? Большая часть людей знают о артериях, ведущих к сердечку; они могут даже знать мед определения, к примеру, инфаркт миокарда, наиболее узнаваемый как сердечный приступ, который может произойти, когда эти артерии закупориваются. Но сердечко – не единственный и не самый принципиальный орган в организме, к которому подведено много сосудов и который может пострадать от инфаркта. Необходимо учесть, что сердечком, легкими и всем остальным управляют сигналы из мозга. Бывают сердечные приступы, но бывают и мозговые приступы. Блур изучал инфаркт мозга: закупорку артерий, приводящую к отмиранию мозговой ткани. Мы можем жить с умопомрачительно малеханькими частями сердца либо, используя технологии (к примеру, наружный насос Демихова), обеспечивающие приток крови и кислорода, можем жить совершенно без сердца. Но мы не можем жить без мозга. Блур сетовал, что никто не принимал закупорку мозговых артерий серьезно – большая часть докторов плохо разбирались даже в том, как работает мозговой кровоток в здоровом организме. Но Уайта чрезвычайно очень заинтересовывал этот вопросец.

Стоя у двери в лабораторию, Уайт смотрел на железные столы, белоснежные полки, стерильные стенки. В лаборатории остались устройства для измерения мозговой воды: тонкостенные иглы 18-го калибра, пипетки, стеклянные сферы и пластмассовые катетеры. Наследие, может быть, не было чрезвычайно щедрым, но нужное для тестов было в наличии. Если Уайт желает удалить мозг, не убивая его, ему необходимо буквально знать, сколько кислорода приходит в мозг и сколько уходит из него и при каком давлении, чтоб он мог поддерживать эти характеристики; в неприятном случае он рискует получить шок с следующей гибелью мозга. Лаборатория, хоть и маленькая, предоставляла возможность начать работу.

Уайт подразумевал, что штат Лаборатории исследовательских работ мозга в конечном счете должен быть огромным. Но для начала численность его команды была достаточно умеренной. Анестезиолог Морис Альбин работал с Уайтом в поликлинике Майо. Альбин, с суровыми чертами лица и еще не начавшими седеть, но уже редеющими волосами, смотрелся молодее Уайта, хотя в свои 40 два года он был на три года его старше. У академичного и эрудированного Альбина в паре с подвижным и очаровательным Уайтом было амплуа “обыденного человека”. Уайт отлично осознавал, что это означало – иметь кого-либо, на кого он мог на сто процентов положиться, человека, которому он мог доверять. Скоро к ним присоединился Хавьер Вердура Рива Паласио, нейрохирург-ординатор родом из Мексики, по твердости рук и силе нервишек уступавшему лишь Уайту.

Команда, состоявшая в течение первого года лишь из этих троих человек, при помощи медсестер смогла сделать значительную работу, в том числе создать способ непрерывного измерения давления спинномозговой воды. Эти 1-ые месяцы обусловили главные правила для всего, что они будут созодать далее: исследования Уайта нацелены на итог, фактически применимый в настоящем мире медицины. Они не только лишь разработали способ измерения спинномозговой воды, да и разработали метод ее “сбора” в имплантированном пластиковом модуле – способ, который скоро был использован в медицинской практике для оценки давления и диагностики неврологических расстройств. Еще одна нужная разработка была разработана во время работы Уайта над визуализацией мозгового кровообращения у обезьян, которую ему удалось сделать при помощи плечевой артериографии, рентгенографического способа, дающего исследователю нечто схожее на передвигающийся рентгеновский снимок. Способ будет употребляться при исследовании организма малышей. Команда также проводила операции со стволами мозга обезьян и собак, приближаясь к собственной цели – изоляции мозга. Сразу с сиим Уайт заканчивал диссертацию, преподавал неврологию в Институте Западного запасного района, оперировал пациентов в “Метро” и подавал заявки на исследовательские гранты для собственной лаборатории. Он и его команда нуждались в деньгах, им необходимо было больше места, и им нужен был персонал. Их работа заслуживала этого, ясно указывал Уайт в собственных заявках на получение гранта, поэтому что они занимались не отвлеченным философствованием. Он намеревался перенести результаты собственной работы от собаки к мортышке и дальше, к человеку.

В конечном итоге в 1962 году Уайт получил от Службы публичного здравоохранения США грант на исследования по изоляции мозга приматов. В заявке на грант он пообещал, что это исследование дозволит ответить на обманчиво обычный вопросец: как мозг усваивает энергию? Другими словами, сколько энергии (в форме глюкозы) и сколько кислорода требуется мозгу, чтоб оставаться неповрежденным? Уайт писал, что мозг изучался ранее, но in situ, снутри головы, прикрепленный к телу и его сосудистой системе (пусть даже ее части были перевязаны при помощи лигатур). “К огорчению, ни в какой из этих био моделей мозг не приближается к состоянию изолированного органа”, – писал Уайт. Чтоб его отделить и выяснить, сколько энергии потребляет мозг, “все смежные ткани, связанные с метаболизмом мозга, должны быть отсечены”.

Почему таковая информация была настолько принципиальна, в особенности для Комитета по грантам в сфере публичного здравоохранения? Поэтому что в то время не чрезвычайно отлично разбирались в том, что мы на данный момент считаем само собой разумеющимся, к примеру, какая доза продукта может воздействовать на мозг либо какое неврологическое действие производит стресс. Для формирования представления о том, как мозг совладевает с наружным действием (болезнь, стресс, хим вещества, лекарственные препараты и рекреационные наркотики) необходимо было познание о базисном состоянии мозга; науке нужно было осознать, как мозг ведет себя вольный от воздействия тела.

Задумайтесь о собственном мозге, комфортно устроившемся в костяной колыбели у вас в голове. Сейчас представьте его изолированным, отключенным от инфы, поступающей от нервишек и волокон, протянутых к любому пальцу руки и ноги. Изолированный мозг был собственного рода хирургическим святым граалем. Уайт и его команда желали буквально осознавать, что происходит с этими клеточками опосля автокатастрофы либо инфаркта. Почему мозг продолжал работать? Почему все пошло не так? Что конкретно вышло, когда он погиб? Так как никто никогда не мог узреть актуально принципиальные процессы мозга, не сдерживаемые телом и не связанные с телом, мозговая деятельность оставалась в значимой степени таинственной. Последующие шаги востребовали бы творческого воображения, но Уайт уже заложил базу в собственных опытах с Дэвидом Дональдом по остыванию спинного мозга. Незадолго до того, как Уайт покинул Рочестер, они удачно провели перфузию обезьян. Опосля введения 20-миллиграммового раствора пентобарбитала натрия, макака безвольно лежала, пока ее готовили к операции, обривали шейку и вставляли гибкую трубку в трахею для подачи кислорода. Как это бывает во всех вариантах гипотермии, мортышка не стала бы дышать сама по для себя, если б температура ее тела свалилась очень низковато. Уайт сделал 1-ый разрез, но не для того, чтоб оголить спинной мозг, а для того чтоб получить доступ к сонным артериям, к сиим не малым пульсирующим сосудам на шейке. Используя устройство, называемое канюлей, которое помогает соединять вены и артерии вкупе, он перекачивал кровь из одной артерии в маленький особый теплообменник. Ледяной физиологический раствор струился по гибким трубкам теплообменника, стремительно охлаждая кровь, поступающую в мозг мортышки, минуя артерии ниже по сгустку от теплообменника. Охлажденный мозг нуждался в наименьшем количестве кислорода, переносимого кровью, чтоб выжить; благодаря теплообменнику, наиболее теплые ткани тела не подвергались угрозы гипотермической погибели. Уайт поддерживал избирательную гипотермию в течение 30 минут; из восьми его испытуемых пятеро выжили без каких-то нехороших последствий.

Сейчас в собственной своей лаборатории Уайт повторил опыт с Вердурой и Альбином. Им потребовался целый год кропотливой предварительной работы, настройка теплообменников и оценка результатов восстановления, и в итоге они усовершенствовали технику. В течение 30 минут мозг можно было разглядывать как орган функционально отделенный от тела. Надежный приток крови при охлажденной температуре означал, что мозг можно было с осторожностью на сто процентов удалить из тела. Его можно было удалить в живом состоянии, в этом Уайт был уверен. Он готовился к тому, чтоб совершить прорыв в науке – кинуть, как он задумывался, 1-ый реальный вызов Демихову во внутренней галлактической гонке. Уайт собирался изолировать мозг приматов.

Мы называем изолированные сердца, легкие и почки “жив тканью”, но сердечко не будет биться без электронной стимуляции, легкие не будут “дышать” без наружных воздушных насосов. Даже команда по почкам Джозефа Мюррея соображала, что каждую секунду, которую орган проводит вне тела, он погибает. Невзирая на все опыты российского хирурга-шоумена Сергея Брюхоненко по Оживлению организмов, мертвые ткани не были бы по-настоящему реанимированы, и причина этого труднее обыкновенной механики. Любой из наших органов зависит от другого органа, управляющего его деятельностью – от того, кто приказывает биться, дышать либо сокращаться. Любому органу нужен мозг. Но, как вы изолируете мышление, стимулирование, обработку всей данной нам нейронной активности, возникает новейший вопросец. Работа Уайта в лаборатории заключалась не попросту в том, чтоб поставить вопросец: “Как будет работать изолированный мозг?” но – что важнее – является ли этот мозг сам по для себя {живым} существом?

На вид мозг похож на студенистый суп. Научный писатель Сэм Кин сравнил его со зрелым авокадо, которое можно зачерпнуть ложкой. На самом деле, мозг состоит из “заднего мозга” (с таковыми отделами, как мост, продолговатый мозг, мозжечок), “фронтального мозга” (где находятся таламус, гипоталамус, гипофиз, миндалина и гиппокамп) и отлично знакомых, мягеньких с виду “толикой” (лобная, теменная, височная и затылочная). Эти три части время от времени именуют мозгом пресмыкающихся, мозгом млекопитающих и мозгом приматов. Задний мозг контролирует главные функции тела и движения; это та часть, которую мы разделяем с разными пресмыкающимися, от игуан до комодских варанов. Фронтальный мозг передает сенсорные стимулы и помогает улавливать и обрабатывать мемуары и эмоции. Все, что мы ассоциируем с фактически человечьим бытием, происходит в толиках, в мозге приматов. Конкретно тут мы подходим к “я”, данной нам необычной и бесформенной вещи, которая, по воззрению большинства людей, у их есть, а у лягушек ее нет. Когда мы спрашиваем, что означает быть мозгом, {живым}, но бестелесным, либо каково это – пробуждаться в другом теле, как могут существовать два сознания в одном теле (как Джекилл и Хайд), мы постоянно начинаем с догадки, что мозг (либо сознание) содержит по последней мере часть нашей личности – и, напротив, что его можно каким-то образом отделить от тела. Всего через несколько месяцев опосля получения ученой степени, в собственной первой своей однокомнатной лаборатории, Уайт сделал ставку на то, что это предположение было верным. Он любой денек оперировал мозг; любой денек его руки прикасались к небезопасной границе меж психологическим и физическим, сознанием и материей. Но ведь, в конце концов, в этом и состояла его работа.

ИЗВЛЕЧЕНИЕ УМА

Чуток меньше года в Кливленде и распорядок денька Уайта стал полностью прогнозируемым. Он выходил из дома до 6 утра любой будний денек, а время от времени и по субботам, направляясь в закусочную на Шейкер-сквер. Он привык не только лишь пить там кофе, да и подавать его, вставая за стойку, чтоб заполнять чашечки, когда в закусочной было много гостей. Он знал имена большинства клиентов. Они, точно, знали его имя. Он проводил деньки в операционных, а по выходным ворачивался, чтоб проведать ослабленных пациентов. Он растерял много пациентов; “Метро” был больницей скорой помощи, располагавшейся рядом с самыми бедными и неблагополучными районами Кливленда. Он лицезрел много страшного, от пулевых ранений до следов избиений. И все таки он оставался доброжелательным с персоналом и шутливым со студентами и медсестрами. Он прославился своими розыгрышами. В один прекрасный момент около мясной лавки, где Уайт собирал коровьи мозги для практических занятий с учениками, произошла авто трагедия с пострадавшими, но без жертв. Он принудил собственного отпрыска Майклу передать прибывшему полицейскому коровий мозг: “Быстрее, доставьте его в поликлинику “Метро”, чтоб там вставили его назад!” Потом Уайт позвонил в отделение неотложной помощи, чтоб предупредить о шуточке. Когда туда прибыл полицейский, регистратор в приемном отделении задал вопрос его: “Вы понимаете, в какое непосредственно тело его необходимо вставить?” Легкомыслие Уайта может показаться совсем неприемлимым, но при всем при том он был набожным, суровым человеком. Любой денек, уходя с работы, он входил к Богоматери Мира на мессу в 5:30. “Отмолить грехи”, – время от времени давал информацию он, но это паломничество давало ему еще больше. Церковь с постоянным святилищем, которое охраняют ангелы, нарисованные на голубом куполе, была местом, где триумфы и катастрофы денька возлагались пред высшими силами. Любой денек Уайт приходил на операцию, чтоб вылечивать пострадавших от травм либо удалять опухоли, глубоко проникающие в мозговые извилины. Любой денек ему приходилось кого-либо терять. Если выбирать меж слегка странноватым юмором и отчаянием, то лучше избрать юмор. Но он, по последней мере, пробовал приводить в порядок свою душу, до этого чем отправиться домой, в доброжелательный хаос.

Старшим сыновьям Уайта было 6, четыре и два года, дочери Пэтти не так давно исполнилось три года, а новорожденный Дэнни лишь что возник. Подкармливать и одевать всех было тяжело. По субботам опосля мессы Уайт собирал четырех старших деток и “захватывал” местный гипермаркет – две полные телеги становились 3-мя, а потом 4-мя по мере роста семьи. Патриция упрекала супруга (мягко) в том, что он работает в городской поликлинике; заработной платы там были маленькие, и то, что Уайт время от времени освобождался от оплаты счетов, не помогало. При  таком количестве ртов, которых становилось больше и больше, по мере необходимости брать школьную форму, также с учетом издержек на ведение хозяйства и ремонт, заработной платы доктора не хватало. Когда Уайт приходил домой на ужин, что нередко было его единственным приемом еды за денек, говорили о школьной одежке и расходах, о потребности в домработнице для защиты домашнего хозяйства от полного хаоса, и о происходящем в Хоге, примыкающем районе, населенном в большей степени афроамериканцами. Патриция, всю жизнь состоявшая в Государственной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, помогала зарегистрировать там избирателей, почти все из которых были сторонниками Кеннеди. для грядущих промежных выборов 1962 года. Соц справедливость была принципиальна и для Уайта, который стремился к тому, чтоб в “Метро” было представлено больше соц групп. Но независимо от темы разговора за ужином, время от времени он не мог удержаться от того, чтоб не возвратиться на уровне мыслей к своим тестам. Он знал, как охладить мозг, и он также осознавал, как его извлечь. Но поддержание его питания кровью и кислородом опосля извлечения потребовало бы кое-чего большего, чем хирургическая изобретательность. Ему необходимо было совершенное оборудование.

Уложив деток спать, Уайт удалялся в кабинет. Время от времени он хвастался, что читает больше одной книжки в денек. Для его коллег это звучало как хвастовство, но его домашний кабинет был переполнен литературой, завален стопками газет, журналов и книжек. Философия и исследования соседствовали с художественной литературой, в том числе с растрепанным изданием “Франкенштейна”. Уайт оставался в этом святилище с 9 вечера до 2-ух либо 3-х часов ночи, размышляя в тиши на фоне жужжащих радиаторов (либо вентиляторов в летнюю пору) и традиционной музыки. В мгле он представлял свою работу в 3-х измерениях, без рисунков на бумаге, считая, что он владеет эйдетической памятью и способностью к пространственной фантазии. Если так, то это был дар, который он поделил с Леонардо да Винчи и Николой Теслой. Визуализация позволяла Уайту “созидать” операции, также осознать, какое оборудование может потребоваться для операции. Уайт размышлял о пересадке людского мозга со времен собственного пребывания в поликлинике Питера Бента Бригама, но практическая реализация осталась бы недостижимой, если б он не сумел сделать 1-ые шаги. Что нам необходимо, задумывался Уайт, так это нечто вроде всем известной машинки для изготовления лимонада, которую можно узреть на заправках. При помощи чего-то подобного он сумел бы поддерживать мозг в рабочем состоянии нескончаемо. Но даже когда он в свою очередь встал ночкой, чтоб понянчить новорожденного, Уайт не забывал о том, что механические устройства таковой трудности будет тяжело выстроить, тяжело обслуживать и они будут ломаться. Что ему было необходимо, так это машинка другого рода; машинка, которая перекачивает кровь сама по для себя, отправляет надлежащие электронные сигналы о нагреве и охлаждении, делает свою работу практически без вмешательства снаружи. Его небольшой отпрыск был конкретно таковой машинкой, от пальчиков ног до пальчиков рук, совершенное малюсенькое волшебство. Уайт постоянно утверждал, что тело – это только “машинка для мозга”. Так для чего же создавать что-то новое, когда можно подключить мозг к другому живому телу? В конце концов, в этом и заключался способ Демихова.

Уайт уснул на несколько часов перед рассветом, но, когда Патриция пробудилась, чтоб заняться завтраком, он уже был на ногах. В любом случае ему никогда не требовалось много сна, в особенности когда у него появлялась мысль, которую необходимо было воплотить. Возвратившись в лабораторию, Уайт избрал 10 макак-резусов – 5 гораздо меньше, весом от 6 до 8 фунтов любая, и 5 покрупнее, весом от 15 до 25 фунтов. Он вынет мозги у малеханьких обезьян и сохранит их жизнь, используя их наиболее больших братьев в качестве собственного рода системы жизнеобеспечения, мешка с кровью приматов. “Изолированному” мозгу требовалось пространство, где его можно омыть циркулирующей кровью. Хитроумное устройство, выдуманное Уайтом, смотрелось на удивление грубо, и не так очень различалось от препаратов сердца и легких из российских кинофильмов. Мозг помещался на навесной платформе, прикрепленной к полоске кости черепа, на которой размещались электроды. Они были подключены к электроэнцефалографу для проверки наличия электронной стимуляции, свидетельствующей о том, что мозг все еще живой. Под малеханькой платформой Уайт расположил воронку, прикрепленную к резервуару (для крови), и нагревательное устройство. Все это хитроумное устройство напоминало лавовую лампу без стекла с артериальными щупальцами для циркуляции крови от донорского тела и назад. Опосля опции модели ученые возвратились к участникам опыта, сидевшим в клеточке. Доктора были готовы.

17 января 1963 года: Уайт промыл руки перед операцией. Совместно с Вердурой и Альбином он ранее проверил каждую пару обезьян на предмет сопоставимости крови. Сейчас тем мортышкам, что были гораздо меньше, от которых скоро останутся лишь мозги, вводили пентобарбитал натрия и обездвиживали. В собственных телах они больше не проснутся.

Уайт и его команда приступили к выполнению перфузии пары обезьян, отслеживая артериальное давление и используя осциллографические регистраторы для печати и хранения данных. Ли Волин, психолог-экспериментатор, и Рон Йейтс, инженер, посодействовали создать системы поддержки, но в операционной Уайт полагался основным образом на Вердуру и Альбина. Альбин начал с анестезии и бритья обезьян, кропотливо удаляя волосы с головы и шейки. Мортышке-донору крови также выбривался пах, чтоб облегчить доступ к бедренной артерии. Они осторожно расположили лысую голову первой мортышки в фиксирующее устройство, напоминающее трехпалую лапу. Ее железные пальцы схватили голову в 3-х точках: маленький древесный блок прижимался во рту к небу, а верхний двойной коготь соединялся с костями глазниц. Шарнир на устройстве дозволял Уайту поворачивать голову мортышки на 180 градусов. Для начала обезьян усадили плечо о плечо, донора привязали к специально сделанному древесному “стулу”. Потом доктора соединили бедренную артерию животного-донора с Т-образной канюлей, которую позже необходимо будет соединить при помощи трубок с реципиентом. Потом обоих звериных завернули в терморегулирующие одеяла. Уайту и его команда должны были буквально знать, что температура звериных, измеряемая при помощи ректального указателя температуры, остается неизменной. Когда обезьяна-донор крови перевоплотился в машинку для циркуляции крови для 2-ух тел, Уайт в конце концов отложил в сторону свою возлюбленную трубку. Если считать, что его энтузиазм к кропотливому иссечению тканей зародился в анатомическом кабинете церковной школы, то эту минутку он ожидал наиболее 2-ух десятилетий.

Ранее момента операция была обычный: две мортышки, закрученые в одеяла, обменивались кровообращением через трубку. Сейчас можно было приступить к работе с мортышкой гораздо меньше, лежавшей на спине на регулируемом маленьком операционном столе. Уайт сделал 1-ый надрез на голове. Разрез шел в продолжение угла челюсти так, чтоб можно было отвести кожу в сторону. Один за иным Уайт и Вердура отсекли и удалили фронтальные мускулы шейки и мускулы вдоль боковой поверхности шейных костей. Потом Уайт перерезал трахею, и она вкупе с пищеводом была поднята ввысь и разделена от мускул у основания черепа. Тем временем помощники продолжали смотреть за актуально необходимыми показателями мортышки. Давление крови, температура, уровень кислорода: все, казалось, было в полном порядке. Настало время срезать лицо, и в этот момент процесс, невзирая на всю его аккуратность и стерильность, стал меньше прогуляться на хирургическую операцию, а больше на работу местного мясника, вырезавшего коровьи мозги для реализации.

Уайт перевернул мортышку на животик, чтоб было легче достать до скальпа. Скальп был удален вкупе с очами, тканями носа и всем, что осталось от лицевых структур. Уайт сделал отверстия в черепе, а Вердура прикрепил 6 электродов из нержавеющей стали к оголенной ткани мозга при помощи стремительно застывающего стоматологического цемента. Лишенная языка, тканей рта и скальпа, мортышка сейчас представляла собой череп на теле, питаемый кровью собственного напарника. Они опять перевернули мортышку на спину и стабилизировали артериальное давление. Потом они удалили звериному нижнюю челюсть, кропотливо оберегая черепные нервишки; их разрыв может разрушить мозг. Опосля нескольких сложных процедур сонные артерии были ориентированы в другую канюлю, подвешенную на проволоке над головой так, чтоб кровь из трубки попадала конкретно в мозг. Начался процесс экстернализации кровотока вместе с подготовкой к “экстракорпоральной” (внетелесной) перфузии. Еще четыре шага, и они окончат. Уайт перерезал спинной мозг и поделил позвоночник меж позвонками С1 и С2, как раз у основания головы. Тело отпало. Потом, убедившись, что давление в охлажденном мозге размеренное, они удалили опорные конструкции черепа. В конце концов, совсем неповрежденный мозг мортышки был подвешен к маленький полоске кости черепа и помещен в умопомрачительный аппарат Уайта с его воронками и трубками. Операция продолжалась восемь часов.

На фото операции необычное, стршное и в то же время удивительно знакомое зрелище. Студенистая масса мозга не чрезвычайно отлично сохраняет форму; мозг на столе для вскрытия стремительно расплющивается. Но подвешенный к аппарату Уайта, залитый животворной кровью и охлажденный с целью избежать каких-то повреждений, мозг мортышки смотрится как эталон из учебника. У извилин красивая топография, сосуды и вены верно выделяются – все они еще перекачивают кровь, все еще полны актуально принципиальных жидкостей. Это вещество совершенно не сероватое, но румяное и розоватое. И наиболее того, мозг все еще отправляет электронные сигналы, буквально так же, как это делал бы хоть какой жив мозг снутри хоть какого живого тела.

Сигналы мигали с интервалами, появляясь в виде пиков и впадин на распечатке ЭЭГ, как отпечатки царапающих игл сейсмографа во время землетрясения. Измеряя количество воды, Уайт мог утверждать, что мозг также потребляет энергию, “питаясь” глюкозой. Биохимические реакции для поддержания клеточной жизни длилось – клеточки мозга жили. Уайт поспешно делал заметки. Альбин и Вердура делали то же самое. Проснувшуюся обезьяну-донора необходимо было покормить; потом исследователи продолжили следить и подождали еще незначительно. Приютившийся в аппарате Уайта оголенный мозг пускал сигналы, которые проявлялись в виде стрелок и черточек на бумаге; отмечавшиеся временами всплески были бы случайностью, технической ошибкой. Но это длилось в течение 20 2-ух длительных часов. Мозг, вне сомнения, был ЖИВЫМ.

Уайт, очень накачанный кофеином и сжимающий в зубах незажженную трубку, разглядывал результаты электроэнцефалограммы. Различные толики мозга оценивались по отдельности – поначалу лобные, потом теменные, потом затылочные – до и опосля изоляции. Что бы ни происходило в мозгу мортышки опосля того, как ее отделили от тела, это было не то же самое, что происходило до операции. Активность затылочной толики, отвечающей за зрительный стимул, на сто процентов снизилась, что логично, беря во внимание, что у мозга нет собственных глаз. В теменной доле также наблюдалось существенное изменение активности: там, где график до операции указывал на плотные, в главном поочередные подъемы и спады, на графике опосля операции были видны нарастающие всплески и глубочайшие борозды. Так как эта толика отвечает за обработку сенсорной инфы, получаемых от остальных частей тела, это нежданное расхождение может указывать на электронную активность, которой некуда идти. А вот активность лобной толики, отвечающей за когнитивные способности, память и решение задач, сохранила кое-что от собственной начальной структуры. До операции на графике был маленький плотный лес из всплесков; опосля операции всплески удалились друг от друга, медлительно поднимаясь и опускаясь, но все еще оставаясь узнаваемыми. “Мы в первый раз показали выживание изолированного мозга”, – объявил Уайт. Один из нейрофизиологов в комнате согласился с сиим, предположив, что мозгу, может быть, даже лучше без собственного тела. “Подозреваю, что без собственных эмоций он может мыслить еще резвее, – представил он. – Какого рода это мышление, я не понимаю”.

Этого было довольно для того, чтоб написать первую статью для престижного журнальчика “Science”. Но все таки этого было недостаточно. Операции нужно повторять, чтоб усовершенствовать, воспроизвести и подтвердить их результаты. Когда активность изолированного мозга начала слабеть, Уайт и его команда убрали канюлю от обезьяны-донора, остановив остывание мозга, практически “убив” мозг малеханькой мортышки, до этого чем он погиб сам по для себя. Наиболее большая обезьяна-донор отдохнет и наестся, чтоб поддержать жизнь другого мозга в иной раз. Для 1-го денька этого было довольно, и измотанная команда отправилась домой на заслуженный отдых. Но это был не конец, а начало. Операции продолжились как появилась возможность, с новенькими парами обезьян, пара за парой в течение нескольких недель. К огорчению, любой раз операцию приходилось останавливать на полпути из-за небезопасного понижения размера эритроцитов по отношению к общему размеру крови, проходящей через полуизолированный мозг. Уайт представил, что это было соединено основным образом с неспособностью подабающим образом стабилизировать малеханьких обезьян – их температура колебалась, и они теряли кровь. Он останавливал операцию до того, как обезьяны-доноры (наиболее большие, наиболее дорогие и наиболее полезные) оказывались в угрозы; все доноры выжили.

Может показаться, что это было бездушной растратой обезьян либо, по последней мере, средств на исследования, но в этом опыты Уайта во “внутреннем мироздании” шли в ногу с гонкой в открытом мироздании. НАСА высылало макак-резусов, созданий, чьи когнитивные возможности можно сопоставить со возможностями среднестатического грудничка, в смертельные испытательные полеты. Из приблизительно 20 5 обезьян галлактической программки практически все погибли тем либо другим образом, будто бы в детской страшилке Эдварда Пылай “Страшная азбука”: кто-то задохнулся из-за механического отказа систем жизнеобеспечения, одна мортышка взорвалась во время взлета, иная сгорела при входе в атмосферу, кто-то утоп в море, а несколько вернувшихся обезьян погибли в течение нескольких часов от перегрева и стресса. Ученые и доктора утверждали, что недозволено подвергать угрозы людские жизни, но для хоть какой новейшей разработки существует долгий период внедрения. Процесс совершенствовался с ролью нечеловеческих приматов.

Не только лишь мортышки погибали ради тестов. Большая часть первых реципиентов пересаженных человечьих органов тоже длительно не прожили. Одна удачная изоляция мозга из 5 – потрясающий итог, но Уайту необходимо было почти все сделать до этого чем расширять опыты. Наибольшая угроза успеху появилась в процессе перехода от двойной циркуляции (когда мортышки соединены вместе, но у обезьяны-реципиента все еще работает собственное сердечко) к сингулярной циркуляции, поддерживаемой лишь обезьяной-донором. Резкое сокращение циркуляции угрожало возможной потерей крови; Уайт употреблял прижигание, чтоб предупредить лишнее кровотечение, но тепло от прижигания могло поменять температуру мортышки. Для облегчения перехода Уайт к концу года добавил новейшие элементы к операции, включая две маленькие двигательные установки – одну для артериального кровообращения, другую для венозного кровообращения – которые могли работать независимо от 24-вольтовой батареи. Он также попросил собственного инженера Рона Йейтса посодействовать в разработке специального оксигенатора для устройств, которые будут впрыскивать воздух в кровь мортышки через ряд трубок. Все вкупе эти новейшие дополнения обеспечивали собственного рода запасную систему циркуляции на вариант, если обезьяна-донор не управится. Таковым образом, мозг малеханькой мортышки будет иметь постоянную поддержку, даже когда доктора будут подключать его к донору. Команда Уайта могла работать безпрерывно в течение 20 4 часов. Они были готовы испытать снова.

Уайт и его команда получили больше обезьян для тестов в период с 1963 по 1964 год. Сейчас донор посиживал на высочайшем древесном стуле, лаборатория заполнялась белоснежным шумом от насосов и движков, применяемых для преодоления разрыва меж кровообращением 1-го тела и кровообращением другого тела. Новейшие технологии превратили необычную систему похожую на лавовую лампу в систему устройств стоимостью в миллион баксов и длиной в комнату, с мортышкой на одном конце и нагим мозгом на другом. Машинку для изготовления лимонада, о которой задумывался Уайт, он не выстроил. Заместо этого он сконструировал лабораторного киборга: наполовину мортышка, наполовину машинка.

Докторы-ординаторы спали посменно, одна пара глаз повсевременно следила за тестом и ухаживала за привязанным донором крови. К основным докторам Уайту и Вердуре присоединился нейрохирург Джордж Э. Локк, а Альбин остался основным анестезиологом. Совместно они выполнили эту операцию шестьдесят трижды, и, в конце концов, фуррор перевесил беды. Внедрение искусственного кровообращения предупредило деградацию мозга, а ЭЭГ показывала приметный подъем электронных импульсов в течение 20 2-ух часов. Уайт и его команда анатомировали мозг опосля каждой операции, окрашивая его гематоксилином, и пристально изучали слайды под повышением на предмет мельчайшего повреждения ткани. Ткани мозга выглядели нормально даже опосля нескольких часов перфузии и изоляции. В конце концов, Уайт получил подтверждения наличия электронной стимуляции, сохранения здоровой ткани и подтверждение воспроизводимости опыта. Настало время обнародовать работу Лаборатории по исследованию мозга.

МЕРТВЫЕ МОЗГИ УМЕЮТ ХРАНИТЬ ТАЙНЫ

К 1964 году Соединенные Штаты могли повытрепываться 4-мя неврологическими обществами, посреди их наистарейшим и самым серьезным в собственных требованиях к членству  было Общество Харви Кушинга. Каждогодная конференция Общества Кушинга, основанного в 1931 году и обладавшего престижной и давнешней родословной, содействовала распространению инфы о принципиальных научных разработках. Для такового человека, как Роберт Уайт, это было самое подходящее пространство для выступления. Итак, двадцатого апреля он собрал чемоданы и вылетел в Лос-Анджелес с сокращенной версией статьи, которая скоро будет размещена в журнальчике Общества, дополненной необычными (хотя и достаточно кровавыми) фото удачной изоляции мозга. Финишная иллюстрация, показанная собравшейся аудитории при помощи проектора, стала первым подтверждением того, что хирургический грааль найден: изолированный мозг, оголенный и отделенный от тела.

Для докторов, сидевших за накрытыми белоснежными столами в гостинице “Амбассадор”, 1-ая изоляция мозга означала возможность учить реакции мозга на лекарства, на изменение температуры, бактериальные инфекции и на почти все другое вне зависимости от воздействия тела. В конце концов-то они сумеют отыскать ответы на такие вопросцы, как: в чем нуждается мозг метаболически, не считая сахара и кислорода? есть ли хим вещества, вырабатываемые самим мозгом, без роли тела? что делает мозг, чтоб оградить себя без собственной телесной брони? Они пришли в экстаз от техники перфузии Уайта; он был не единственным, кто говорил о использовании остывания, но у его механических изобретений были бесспорные достоинства. Была лишь одна загвоздка.

“Любой может придумать миллионы ситуаций, в каких это можно применять”, – давал информацию несколько разочарованный Уайт по возвращении в Кливленд. Миллион ситуаций, но лишь не то, ради что он выполнил эту операцию. Коллеги Уайта из Общества Харви Кушинга признали, что точки на графике гласили о том, что в изолированном мозге сохраняется электронная активность. Но они отказались именовать это сознанием. Электроэнцефалограмма, которая так взволновала Уайта, была встречена уклончиво, с пожатием плеч. “Не целься так высоко”, – казалось, гласили они. В конце концов, неврологическое общество не могло условиться о том, что следует считать гибелью мозга; они не были готовы (ну и в особенности мощного энтузиазма тоже не было) дискуссировать, какие сигналы на графике означают жизнь мозга.

До середины двадцатого века травма мозга приводила к остановке дыхания, так как покоробленный мозг переставал посылать электронные сигналы в легкие. Скоро наступала погибель. С возникновением аппаратов искусственной вентиляции легких, которые делают вдох и выдох заместо пациента, пациенты с травмой мозга могли продолжать жить при помощи искусственных машин. “Погибель мозга” в первый раз была описана как теория в 1956 году, но ее аспекты определялись в наилучшем случае примерно. В последующем десятилетии посодействовали показавшиеся данные ЭЭГ. “Изоэлектрический” сигнал – плоская линия – означал отсутствие электронной инфы, зарегистрированной на ЭЭГ; это сделалось одним из критериев погибели мозга, вместе с недвижными зрачками, отсутствием рефлексов и отсутствием автономного дыхания. Но все еще не было ответа на основной вопросец: этот человек мертв? либо его состояние “эквивалентно мертвому” и он на техническом уровне мертв? В знаковой французской статье невролог Пьер Вертхаймер из Лиона вкупе с 2-мя своими сотрудниками решил именовать состояние, при котором производятся эти четыре условия, состоянием “за пределом комы”, с предсказуемой гибелью, но все таки это состояние – не погибель. Казалось, до погибели еще далековато. Пациент с мертвым мозгом мог быть в состоянии “совершенно как мертвый”, но это все равно не делало тело с мертвым мозгом “трупом”. С иной стороны, бестелесный мозг Уайта, может, и показывал активность на ЭЭГ, что является одним из признаков жизни, но никаких остальных признаков не было: ни движения зрачков, поэтому что нет зрачков, ни дыхания, поэтому что нет легких, и практически, если б не помощь киборга, объединившего внутри себя обезьяну-донора и машинку, не было кровообращения. Уайт, может быть, показал волшебные вещи – взять хотя бы остывание мозговой ткани практически на 50 градусов по Фаренгейту ниже нормы без повреждений, – но он не мог обосновать, что мозг жил, а сам за себя мозг сказать ничего не мог.

Либо мог? Возвратившись домой в собственный кабинет, под звуки топота огромного количества ног –  мальчишки не так давно нашли, что могут вскрывать замки кладовой разобранной ручкой Bic, чтоб выкрасть оттуда угощения на полдник – Уайт сделал рисунок новейшего опыта. У него была смелая мысль, но процесс необходимо было поделить на три части. Во-1-х, он заказал для лаборатории подопытных собак, а не обезьян. Всего их будет двенадцать, и они будут спарены так же, как и мортышки, в качестве доноров и реципиентов. Вердура и Генри Браун, новейший нейрохирург в команде, может быть, недоумевали, чем вызвано кажущееся движение вниз от приматов, но Альбин знал, что лучше не задавать вопросцев. До этого чем начать экспериментировать со своими новенькими пациентами-собаками, Уайт возвратился к хирургии в Кливлендской поликлинике, чтоб перейти ко второму шагу собственного плана. Настало время испытать его способы перфузии там, где они были нужнее всего.

Когда Фрэнк Нулсен рискнул и нанял Уайта, он сделал это поэтому, что желал, чтоб кафедра неврологии была таковой же мощной, как кафедра в Гарварде. И, может быть, по данной нам причине кое-где меж апрелем и июнем 1964 года вышло нечто невиданное. Пациент, чей вариант остается анонимным, поступил на срочную операцию по поводу злокачественной опухоли мозга. Пока доктора проводили операцию по удалению опухоли, команда Уайта охладила мозг пациента до 51,8 градуса по Фаренгейту (+11 С) с обыденных 98,6 (+37 С). Уайт считал, что при таковой низкой температуре мозг находится в состоянии анабиоза, “как актеры, замершие на сцене”. Докторы временно приостановили кровоток, перевязав артерии, что позволило зрительно и тактильно сделать лучше условия работы – то, что доктора именуют критериями “сухого поля”. Когда кровоток возобновился, а температура мозга возвратилась к наиболее высочайшей, пациент пробудился без каких-то побочных эффектов.

О дебюте операции было сообщено год спустя в международном журнальчике “Хирургическая неврология”. Но 1-ое официальное клиническое испытание перфузии на людях в “Метро” было одобрено лишь в 1968 году и скоро опосля этого было прекращено из-за опасений судебных исков. Гипотермические опыты Уайта в итоге установили эталон исцеления пациентов с травмами в 20 первом веке, но в то время они были только любопытной новостью.

8 июня 1964 года Уайт отдал свое 1-ое в истории интервью газете “Нью-Йорк таймс”. Интервью сделалось вероятным благодаря энтузиазму к людской перфузии, которую он лишь что провел, но о собственном выздоравливающем пациенте он произнес меньше, чем о собственных мортышках… поэтому что 3-ий шаг смелой идеи Уайта заключался в том, чтоб при помощи прессы ознакомить со собственной работой широкую аудиторию.

“Хотя достоинства и угрозы мощного остывания мозга являются предметом разногласий посреди ученых-медиков, – говорится в статье на первой полосе, – Доктор Уайт убежден, что это один из самых массивных инструментов, которые когда-либо были в руках нейрохирурга”. Уайт обрисовал “очень сложную и узкую операцию”, нужную для изоляции мозга мортышки, хотя и опустил противные подробности. Дальше в статье делалось предположение о том, что доктора сумеют когда-нибудь выручать жизнь пациента без сердца либо легких, сохранив мозг при помощи независящего аппарата кровообращения. Иными словами, статья представила Уайта как первопроходчика. Скоро опосля этого Уайт опубликовал статью “Опыт с изолированным мозгом мортышки” в журнальчике “Nature”, междисциплинарном журнальчике с еще огромным охватом, чем у Общества Кушинга. Эти 1-ые рискованные выходы навстречу общественности сделали прецедент, которому Уайт следовал всю оставшуюся жизнь: он желал созодать превосходные, новаторские вещи, и он не стал бы созодать их в тихом уголке. Возвратившись в лабораторию, его команда собиралась испытать что-то новое – опыт, созданный для журнальчика “Nature”. Если дело дойдет до публикации, у статьи будет неправдоподобное заглавие “Трансплантация собачьего мозга”.

Опыты Уайта с мортышками обосновали, что изоляция вероятна, но без прикрепленного тела у электронных функций мозга не было настоящего приложения и мозг не мог вести взаимодействие с миром вокруг нас. Потому Уайт намеревался извлечь мозг у малеханькой собаки и, соединив сосуды, имплантировать его в специально сделанный мешочек на шейке наиболее большой собаки. Собака-реципиент смотрелась бы относительно нормально, если б не неровность на шейке. Тем временем жив 2-ой мозг работал бы в рабочем теле, которое получало бы стимулы, пока Уайт определял бы активность мозга при помощи ЭЭГ. Он уже решил делему “отсутствия рефлексов”. Он нашел, что звонок в колокольчик рядом с обрубком слухового нерва мозга инициирует ту же хим реакцию, что и у {живых} звериных, – и сейчас у него было средство долгого “хранения”, так сказать, снутри живого звериного, которое не надо привязывать к креслу и к трубкам аппарата искусственного кровообращения. Удивительно, что опосля первой из новейших трансплантаций собака не отторгла чужеродную мозговую ткань, как это было бы с почкой либо печенкой; мозг продолжал жить, неповрежденный и все еще функционирующий, в теле германской овчарки. Понимание этого факта сразу шокировало и побуждало; нереально (еще пока) поменять мозг 1-го тела иным, как это сделал доктор Франкенштейн (2-ой мозг собаки не мог надзирать тело), но если получится преодолеть оставшиеся препятствия, тело (на теоретическом уровне) воспримет собственного новейшего владельца, как как будто оно было рождено для него. Искусство имитирует жизнь, наука имитирует искусство.

Уайт и его команда выслали свои результаты в “Nature” в 1965 году. Потом они стали ожидать. И ожидать. Публикации Уайта в академических кругах и за их пределами, также его растущее присутствие в средствах массовой инфы означали, что научное общество не может его игнорировать, но в то же время оно с ним не соглашалось. “О, это великолепно, ЭЭГ смотрится потрясающе, – говорил он, памятуя свое разочарование в наиболее позднем интервью. – Но задумывается ли этот мозг? Есть ли у этого мозга сознание?” Уайт отвечал “Да”; его коллеги по неврологии гласили “не спеши”. Это быть может просто рефлекс либо некое еще не объясненное электронное явление. Это быть может что угодно. Их скепсис волновал его. Реакция нейробиологов, пусть и не совершенно антагонистическая, отпугивала. Пришло лето, и Уайт бродил по двору в жаркую погоду со собственной супругой. Патриция разбиралась в медицине и неустанно поддерживала супруга. Но на восьмом с половиной месяце беременности их седьмым ребенком у нее болела спина, а терпение было на финале. “Как насчет отпуска? –  предложила она. – Возьми деток с собой”.

Так началась домашняя традиция, отпуск не столько для Уайта, сколько для Патриции; они называли это ее праздничком “уединения”. Она осталась дома, а Уайт погрузил шестерых деток в домашний универсал и отправился в гостиницу “Брейкерс”, неподалеку от парка развлечений Сидар-Пойнт на южном берегу озера Эри. Появившийся кавардак востребовал особенно регламентированных решений. Уайт заказал футболки с номерами и купил мегафон. Потом он отпустил деток на недельку на побережье. Он следил из-под пляжного зонта, временами делая объявление: “Номер два, ты очень далековато, возвращайся к берегу!”

На берегу озера Эри Уайт работал над все той же старенькой неувязкой. Всего 1500 граммов веса и триллионы клеток – мозг отвечал за все, что он знал лично, и за все, что население земли соображало во Вселенной. Он знал, что мозг был средоточием сознания – он ощущал это. Будучи очень счастливым, чтоб выставлять себя на всеобщее обозрение, ему не очень и хотелось на публике высказывать все, что у него было на уме. Как поведать миру, что для вас каждую ночь снятся покоробленные мозги в здоровых телах и покоробленные тела со здоровым мозгом? Как разъяснить собственный энтузиазм, свою одержимость сохранением жизни этих пойманных в ловушку душ? Уайт следил, как играют его малыши, как их активные конечности гармонируют с их активными мозгами, и это, обязано быть, резко контрастировало с заботившей его неувязкой. Ему необходимо было обосновать, что сознание можно пересадить, и наилучшее подтверждение сознания могло предоставить само тело. Демихов и зернистые кадры его кинофильма, которые вкупе с операцией на почке разожгли аппетит Уайта ко всему, что была в состоянии сделать наука, предложили вероятное решение. Год назад Лос-Анджелес казался дальним местом для путешествия. Но сейчас, когда он задавался вопросцем, как уверить собственных коллег в том, что изолированный мозг продолжает жить, он смотрел в сторону Москвы. Может быть, у Демихова и его двухголовых собак есть ответ.

В стопке корреспонденции в его домашнем кабинете лежало несколько особенно формально писем. Он откладывал их, находил оправдания, чтоб не читать. Сейчас он возвратился к ним поновой. Письма пришли из Первого Столичного института им. И. М. Сеченова, где как бы проводились опыты Демихова.

Уайта пригласили за Металлический занавес.

Создатель перевода: Филиппов Д.С.

Источник

0/5 (0 Reviews)
Рейтинг
( Пока оценок нет )
Загрузка ...
Обучение психологов